Подвигу – 70 лет

В прошлом номере наша газета рассказала о бесстрашном артиллеристе, уроженце с. Раково Вознесенского района Якове Харитоновиче Кольчаке, который 13 июля 1941 года, подбив из «сорокопятки» 4 вражеских танка, сорвал атаку немецких войск. Получив ранения и контузию, он чудом остался жив, а после лечения в госпитале, продолжил борьбу с оккупантами.

За подвиг под м. Новая Ушица Хмельницкой области 13 июля, красноармейца Якова Кольчака, первым среди артиллеристов Великой Отечественной, представили к наивысшему званию Героя Советского Союза. 2 августа Указ о его награждении «Золотой Звездой» и орденом Ленина был подписан Председателем Президиума ВС СССР М. Калининым и Секретарем ВС СССР А. Горкиным.
Первым о подвиге Я. Кольчака рассказал в фронтовой газете журналист Сергей Борзенко, который был очевидцем боя. Наш земляк, журналист Наум Семенович Аранович, который нынче живет и работает в Москве, знаком с сыном бывшего фронтового корреспондента – Алексеем Борзенко. Алексей, к слову, военный тележурналист, работал во многих «горячих точках» (Югославия, Таджикистан, Чечня и др.). Узнав от Н. С. Арановича о том, что тот хочет рассказать о подвиге Я. Кольчака в вознесенской газете «Новый город», Алексей Борзенко любезно предоставил материал из фронтовой газеты 1941 года, написанный его отцом, у которого фронтовой псевдоним был Иван Аксенов. Публикуем этот рассказ с незначительными сокращениями.
– Товарищ Аксенов! Сегодня поезжайте в Новую Ушицу. Туда подходят вражеские танки. Их там должны задержать во что бы то ни стало, – сказали в штабе фронта.
И вот я в Новой Ушице – небольшом местечке, расположившемся на горе. Внизу кипит стремительная речка, вращает бархатные, зеленые от плесени колеса водяной мельницы, обдает прохладой. Мирный уголок, не знавший пока ни слез, ни крови.
Разведка донесла, что к местечку со стороны Миньковцев по шоссе движется крупная механизированная часть врага. В голове колонны – тяжелые танки.
– Пощипаем фашистов, – говорит наводчик Яков Кольчак, худенький юноша с крупным ртом.
– Зададим им перцу, – подтверждает командир батареи Михаил Лабус.
Хорошие, красивые парни!
Еще тихо, но в воздухе уже пахнет боем. Саперы на шоссе устанавливают противоклиренсные мины, обычные противотанковые мины, взрыватели которых связаны со стальным прутиком. Такая мина рвется даже в том случае, если окажется между гусеницами танка. Эти мины соединялись попарно; при вытаскивании одной мины взрывалась другая, связанная с первой замаскированным шнуром.
Наводчик Кольчак сидит на стволе противотанковой пушки и подшивает к гимнастерке чистенький подворотничок. Командир орудия Михаил Тарасенко бреется, опуская кисточку в конскую цибарку с водой. Он родился в 1912 году и хотя никогда не носил усов, сейчас оставил их и посматривает в зеркало, идут ли ему? Товарищи подсмеиваются над усами.
Какой-то красноармеец пишет письмо. Я вижу крупные, почти детские буквы, читаю: «Мир прекрасен, моя дорогая». Кому это он пишет накануне боя – жене или невесте? Но эти строки каждый поймет и оценит.
Оглядываюсь кругом.
Батарея расположилась в саду, залитом солнечными лучами. Вокруг летают пчелы, пахнут цветы, плоды свисают с отягченных ветвей, где-то стрекочет косарка, а напротив раненый красноармеец тихонько играет на гармошке. Он сидит, опершись спиной о сухой плетень, у которого примостилась загорелая девушка. Она заплетает косу.
Да, мир прекрасен! И заросли кукурузы, и клеверные поля, и ласточки, шныряющие в поднебесье, и этот раненый парень, и девушка. Если бы не война, как хорошо жили бы люди на советской земле…
Я подошел к сержанту Михаилу Тарасенко – командиру орудия.
– Скоро начало учебного года. Дети придут в школу, а меня нет…
Сержант – учитель из Черниговской области. Заряжающий Яков Бурдейников вытащил серебряный портсигар, подаренный ему командиром корпуса за храбрость, и предложил папиросу. Я не курю, но папиросу взял. Острый дымок успокоил взвинченные ожиданием нервы.
На фронте очень многие стали курить.
Орудие стояло на возвышенности, в кустах, среди изъеденных временем кладбищенских крестов. Позади, за разрушенной бомбами оградой – местечковая площадь; от нее звездой расходится пять дорог. Батарея могла обстреливать все дороги.
Грузовик потащил орудие, которым командует сержант Александр Филев. Наводчик Яков Кольчак крикнул, обнажая блестящие зубы:
– Выедем до поворота! Нас там не увидишь, а мы будем бить в упор, как из нагана!
Едва орудия успели принять боевой порядок, как фашисты открыли артиллерийский огонь. Снаряды со свистом пролетали над кладбищем и рвались где-то позади.
– Ползет, гад, и не хоронится, – выругался Тарасенко, и показал рукой вперед.
С кладбища просматривалась вся местность, и я увидел наступающих фашистов. Впереди шли тяжелые танки, за ними средние и легкие, затем мотоциклисты с автоматами и пулеметами. Замыкался боевой порядок пехотой и артиллерией.
Тяжелые танки, хищно припадая на выемках к земле, двигались вперед медленно, но неумолимо, все больше и больше вырастая в размерах.
Я увидел танк вблизи, первый вражеский танк в моей жизни. Огромный, казалось, неуязвимый, направлявшийся к нам по булыжнику шоссе, от которого летели искры.
Взглянул на артиллеристов. Они были спокойны, может быть, чуточку бледнее обыкновенного. Глядя на красноармейцев, я не увидел, а скорее почувствовал сердцем, что фашистские танки совсем крохотные на большой русской земле.
Прибежал командир полка – полковник Сергиенко, громовым голосом приказал расчетам приготовиться к отражению танковой атаки, указал направление огня и дистанцию.
Полковник строго взглянул на меня, покачал головой, но ничего не сказал. В руке его, как дирижерская палочка, был зажат коротенький хлыстик.
Минутная тишина – и танки помчались на большой скорости, стреляя на ходу. В воздух взлетели птицы, и на деревьях испуганно зашумела листва.
Полковник Сергиенко поднял руку, взмахнул хлыстиком.
– Огонь!
Батарея Лабуса подпустила противника на расстояние четырехсот метров, а орудие Филева – на 75. Первый дружный залп бронебойными снарядами развернул башню у головного танка.
– Это для затравки! – крикнул Лабус.
Орудие Тарасенко попало в два тяжелых, замешкавшихся на дороге танка, окутавшихся желтым облаком дыма. Танкисты спрыгнули на землю, но рядом разорвался осколочный снаряд, они повалились на траву и, раненные, шарили по ней, словно что-то искали.
Тяжеловесные осколки рвали гусеницы, пробивали броню, ломали зубья ведущих колес. Подбитые машины умирали по-звериному, судорожно дергаясь, царапая землю разорванными гусеницами, словно когтями. Они преградили боевому порядку наступающих путь по шоссе – единственный путь, по которому гитлеровцы могли нанести удар.
Фашисты открыли беспорядочный огонь из танков и минометов. Но их снаряды и мины ложились метрах в семистах за нами. Вряд ли гитлеровцы предполагали, что у русских хватит выдержки и нервов, чтобы подпустить их на столь короткую дистанцию.
Серые от пыли, вражеские танки поспешно сходили с шоссе вправо и влево, рассредоточиваясь, стремясь зайти с флангов нашей противотанковой обороны. Один танк подорвался на мине, остальные остановились, принялись стрелять болванками – разрывов не было слышно.
На шоссе, объезжая жарко горящие танки, вырвались мотоциклисты на серых машинах с колясками. На каждой машине – по три солдата, вооруженных автоматами. За ними показалась серо-зеленая пехота. Десяток легких танков демонстрировал видимость лобовой атаки. Три или четыре снаряда разорвались на кладбище, повалили несколько грядок крестов.
То был решительный момент боя, его наивысший накал. Теперь все дело было в нервах: у кого они крепче, тот и победит.
Батарея Лабуса повела комбинированный огонь, стреляя по наседавшим танкам бронебойными снарядами, одновременно поражая шрапнелью и осколочными гранатами вражеских мотоциклистов и пехоту. Огонь был метким, как на маневрах; батарея не выпустила из своего сектора ни одного танка. Наводчик Кольчак поразил бронебойными снарядами восемь машин. Обильный пот смывал с его лица пороховую копоть.
Истощив силы, фашисты вынуждены были приостановить наступление и отойти до подхода свежих резервов. Наш артполк выполнил свою задачу.
Начала стрелять тяжелая артиллерия фашистов, прилетели «штукасы» и принялись бомбами перекапывать кладбище, выворачивая из земли полуистлевшие гробы.
Я стоял под зеленым тополем, у которого разорвалась бомба. Заслышав свист, упал, а когда поднялся, увидел голое дерево – с него в одно мгновение облетели все листья.
Полковник Сергиенко, подойдя ко мне, сказал, что, если бы тяжелые танки не были остановлены первыми выстрелами, они атаковали бы по шоссе на предельной скорости и могли выиграть бой.
Наступило временное затишье, и я увидел Кольчака. Бинтом индивидуального пакета он перевязывал лошади раненую ногу. Лошадь косила глаза, пряла ушами. До войны Кольчак работал зоотехником, и любовь к животным сохранилась у него на всю жизнь. Я подошел к нему. Вынимая из кармана пакет, Кольчак уронил клочок бумаги, на котором было написано торопливым почерком: «Если буду убит, считайте коммунистом».
Держа блокнот в руке, я спросил его:
– Как подбили танки?
– Да вы же видели, как…
…Я ходил смотреть немецкие танки, словно кровью, истекающие бензином, советским бензином, который гитлеровская Германия покупала у нас в кредит перед войной. На башнях синими готическими буквами написано: «Память Дюнкерка», «Я брал Париж», «Я брал Фермопилы». вспомнился знакомый по истории горный проход в Греции, где спартанский царь Леонид с тремястами воинов дал бой стотысячной персидской армии. Своей гибелью Леонид ковал победу над варварами. Народу для будущих его сражений важно было знать, что вторжение в коренную Элладу не далось персам без боя.
Было обидно, что немецкие танки шлялись по стране царя Леонида, а фашистские ефрейторы попирали коваными сапогами историю. Но было радостно сознавать, что русская земля оказалась крепче французской, и крепче греческой, и крепче всех земель Европы.
В танках рядом со снарядами валялись кучи наворованного добра: перепачканное машинным маслом женское белье, отрезы сукна, будильники, побитые сервизы.
В одном танке нашли карту Украины, на ней крестиками обозначались братские могилы солдат гитлеровского танкового корпуса и приложены длинные списки фамилий. Могил много, почти в каждом городе, через которые проходил корпус. Сегодня к ним прибавилась еще не одна.
Описывая для газеты бой, я размышлял над увиденным. Мне казалось, что мы живем во время, когда наступательные средства превосходят оборонительные. У фашистов больше, чем у нас, танков и самолетов, минометов и автоматов, и наступают они вдоль шоссейных дорог: на них легче применить машины. Железные дороги гитлеровцев мало интересуют, и они их беспощадно бомбят. Наступая, противник бросает вперед танки, за ними на грузовиках движется пехота и легкая артиллерия. Натыкаясь на сильное сопротивление, фашисты вызывают огонь своей артиллерии, и «штукасы» поступают так, как поступили сегодня.
Я интересовался подробностями наступления фашистов в Польше и Франции: там они тоже вели войну машин вдоль шоссейных дорог.
Я заканчивал писать статью, когда подошел полковник Сергиенко.
– Видал, сколько металла наворотили? Значит, можно фашиста остановить…
На трофейном мотоцикле примчался связной, передал пакет. Сергиенко сломал сургучные печати. Штаб дивизии приказывал полку: как только стемнеет – отходить на Мурованы –  Куриловцы. Было обидно, что поле боя останется у врага, он починит подбитые танки и вновь бросит их против нас.
За этот бой правительство присвоило наводчику орудия Якову Харитоновичу Кольчаку звание Героя Советского Союза; командир батареи Михаил Лабус и командир орудия Александр Филев были награждены орденами Ленина, шесть человек – орденами Красного Знамени.
…Сдав заместителю редактора статью, переспав ночь в редакции, снова еду на передовую, захватив пачку экземпляров только что отпечатанной газеты».

Добавить комментарий

Show Buttons
Hide Buttons