Тяжелые воспоминания

22 июня – 70 лет со дня начала Великой Отечественной войны.80 прожитых лет за плечами вознесенца Дмитрия Михайловича Тополенко и большую часть этого немалого отрезка времени он провел в доме по переулку Советском. Хорошо помнит начало войны,

долгие месяцы фашистской оккупации, зверства немецких захватчиков.
Своего отца Михаила Дмитриевича я плохо помню. Когда мне шел шестой год, отец попал в жернова сталинских политических репрессий, его арестовали и дали 10 лет лагерей без права переписки. Только спустя 20 лет, после XX съезда партии, мама, после неоднократных письменных обращений, получила ответ из органов госбезопасности о том, что отец умер в 1945 году в одном из сибирских лагерей. Поэтому маме пришлось воспитывать двух своих сыновей одной. Тяжело работала на стройке. Особенно трудно ей пришлось в годы фашистской оккупации – голод, холод, моего старшего брата угнали на работу в Германию.
…О том, что началась война, мы узнали буквально на следующий день от своего дяди Виктора Писаренко. Пока фронт был далеко – жизнь в городе текла в обычном русле, хотя и чувствовалось огромное напряжение. В город прибывали воинские подразделения, велась усиленная подготовка к обороне. В то же время с железнодорожной станции отправлялись эшелоны в тыл. Помню, как эвакуировали воспитанников детского дома на Пушкинской. Говорили, что детей увозят в Закавказье. Я тогда еще подумал: и почему я не в детдоме, сейчас и мне  предстояло бы дальнее путешествие.
Перед тем, как немцы заняли наш город, всюду слышалась стрельба, поэтому мама велела нам с братом спрятаться в погреб. Когда все утихло, помню, первых фрицев мы увидели на ул. Е. Бош. Там стояла большая колонна немецких крытых автомашин, похоже, часть тылового обеспечения (позднее, мы с пацанами не один раз, под покровом ночи, «изымали» из автомашин пачки с галетами и папиросами, банки с тушенкой, а взамен в выхлопные трубы автомашин  забивали чопы из кукурузных початков).
При отступлении наших войск, на плавнях Буга осталось много стрелкового оружия и боеприпасов. Нам с братом и друзьям, конечно же, было интересно подержать в руках настоящее оружие, поэтому мы повадились на плавни и тайно собрали там довольно приличный арсенал. Как-то вечером к нам в дом зашел дядя В. П. Писаренко, а мама ему рассказала, что мы нашли оружие и прячем его во дворе: «Не ровен час, кто-нибудь донесет немцам – нас же всех расстреляют!». Дядя решил уладить вопрос и сказал, что оружие, от греха подальше, заберет с собой. А напоследок нам строго сказал, чтобы впредь все оружие и патроны, которые найдем, отдавали только ему и ни в коем случае не хранили бы его дома. Таким образом, мы еще несколько раз передавали ему партии найденного оружия. Только позже, от мамы, я узнал, что дядя является активным членом Вознесенской подпольной организации, а в его доме собираются подпольщики. Видя, что имеет дело с боевыми и небоязливыми хлопцами, дядя несколько раз поручал нам с братом и Толе Гордиенко (на протяжении многих лет он работает в кинотеатре «Украина»), расклеивать по городу листовки с призывом к борьбе против фашистских оккупантов.
Днем вся трудоспособная молодежь города, по приказу оккупационных властей, должна была рыть окопы вдоль берега Буга. За плохую или некачественную работу били нагайками.
Как известно, предатель выдал гестаповцам практически все вознесенское подполье. Начались повальные аресты. На месте теперешнего «белого дома», на бывшей ярмарочной площади, немцы установили три виселицы. Как-то утром увидел, что повесили двух мужчин: на груди у каждого висела табличка «Партизан».
Гестапо располагалось в здании нынешнего сельхозуправления по ул. Синякова. Там содержали арестованных подпольщиков, в том числе и дядю. К нам в дом ворвались двое полицаев, приказали маме и мне немедленно идти с ними в гестапо (брата тогда уже угнали в Германию). В просторной комнате меня усадили на скамейку и привязали к ней. Полицай в присутствии немецкого офицера стал допрашивать: кому передавал оружие, кто тебе передавал листовки?  Я упорно все отрицал. Полицай с силой трижды ударил меня нагайкой, а когда со спины брызнула кровь – видимо, поверил, что ничего не знаю, и отпустил. Тетю Марию Писаренко тоже долго допрашивали и били в застенках, но она отрицала причастность ее мужа к подполью.
Маму и меня еще завели во двор, где находились подпольщики под усиленной охраной. Видимо, для того, чтобы мы кого-то опознали. Помню, как немец натравил овчарку на одного из арестованных – собака минуты две терзала несчастного, а фашист и не думал оттаскивать ее…
Наступил майский день 1943 года, когда 63-х арестованных повели на окраину города, в район нынешнего сырзавода и заставили их копать себе братскую могилу. После расстрела могилу кое-как засыпали землей, поэтому она еще два дня «дышала». Полицаи никого не подпускали к  месту расстрела. Только после освобождения города, могилу вскрыли и подпольщиков перезахоронили в парк Шевченко. Тогда же тетя Мария опознала среди расстрелянных и своего мужа Виктора Писаренко.
Вскоре мы с мамой получили письмо, в котором рассказывали о моем старшем брате его товарищи. Оказывается, не доезжая Румынии, брат с группой ребят сумели сбежать с эшелона, следовавшего в Германию, они перешли линию фронта и влились в ряды Красной Армии. К несчастью, уже в самом конце войны мы получили похоронку – брат погиб смертью храбрых всего за несколько недель до Победы.
…После войны я закончил Николаевское ремесленное училище, работал на заводе имени Носенко. Сейчас на пенсии. Тяжелые воспоминания приходят каждый раз, когда наступает 22 июня. Будь проклята любая война!
Дмитрий Тополенко, житель Вознесенска.

Добавить комментарий

Show Buttons
Hide Buttons